a в т о р с к а я    г а л е р е я    м о с к о в с к о г о    х у д о ж н и к а    А л е к с е я    С Т Р О Г А Н О В А

|    выставки    |  публикации    |  новости    |  тексты    |   об авторе     |   живопись    |

  Раздел Фрагменты — не просто детские воспоминания,
оставшиеся в моей памяти. Это кусочки странным взглядом увиденной жизни, где понятия, продиктованные привычным жизненным опытом, отсутствуют, а их место занимает цельная, имеющая свою внутреннюю логику система мировосприятия.
  Попытка выразить такой взгляд средствами живописи является основой моей художественной концепции.
. . .  Помню живость ощущения: пронизанность мира разнообразной жизнью, цельной и упорядоченной . . .
. . .  Как будто работают шахматные часы - на одном циферблате время остановилось, а другие продолжают отбивать внутренний ритм . . .
. . . Интересно было бы составить карту этого двора. На ней можно отметить крышки колодцев, уводящих в неведомые миры, поселения муравьев, большую лужу . . .
. . . Описание с субъективных внутренних точек зрения, в которых отсутствует пространственно-временная определенность . . .
. . . Смотрю вокруг. Мир воспринимается очень тихим и чистым, как после дождя. Ясно и четко воспринимаются мелкие и для привычного взора маловажные детали . . .
. . . Автомобиль уподобился удобному самодвижущемуся дивану. В противовес такому восприятию родилась идея автомобиля, не менее романтического, чем старинные парусники и замки и не менее таинственного, чем старый паровоз или самолет времени Нестерова . . .
. . . Xороший двухэтажный дом, с маленькими наклоненными вперед стеклами кабины, со сдержанно вибрирующими и таящими за собой нечеловеческую мощь боками-радиаторами, с лесенкой уводящей вверх на технические площадки . . .

* * *

   Я скорее всего с дедом Ваней, выхожу из нашего подъезда, и мы сразу же входим в соседнюю дверь, в каком-нибудь метре от него. Проходим по темному, выкрашенному синей краской коридору с дверями. Некоторые из них открыты в комнаты. (В одной я вижу: огромный дядя в грязном белом халате на высоченном столе что-то делает с мясом).
   И вдруг передо мной знакомый мне зальчик, из которого дверь направо ведет в столовую, а налево - в "Кулинарию".
   Это какое-то непонятное чудо. Оказывается для того, чтобы попасть сюда, не нужно через арку выходить во двор, обходить дом вдоль широкого бульвара с трамвайной линией и шумным автомобильным перекрестком. Оказывается, что через таинственный коридор, можно из тихого мира двора прямо попасть в мир столовой и бульвара.
   Не помню, почему я - в дальнем, плохо мне знакомом, сыром и прохладном, наверное, северном углу двора. Тут я обнаруживаю еще один подъезд, еще одну арку, которая ведет прямо на бульвар. Дом вроде бы тот же, но скамейка, стоящая у подъезда, какая-то таинственная и не такая. Окна первых этажей смотрят незнакомым взглядом, пожарная лестница на стене уводит взгляд на крышу, где какие-то люди курят и о чем-то разговаривают.
   Недалеко от дома стояло старое полузасохшее дерево. Кора с одной стороны обвалилась и обнажилось 1,5 - 2 метра чистой древесины. Здесь жила огромная колония клопов-солдатиков. Особенно ярко запомнилось, как, возвращаясь откуда-то темными летними спокойными вечерами, я останавливался около этого дерева и глядел:
   Это было замечательно колористически: на зеленом темном дереве, в обрамлении темно-зеленых крон соседних деревьев - сдержанно красные жучки с таинственным четким узором на спинах. Узором, напоминавшим и строгие мистические лица африканских масок, и графически симметричную военную форму с погонами и кружочками, определяющими иерархическое положение, и щиты древних воинов с устрашающими изображениями.
   Полуосознанно представлялось организованное клопиное таинственное воинство - с генералами, полковниками и рядовыми клопами, которые все чем-то серьезно заняты. Многие Твари слаженно трудятся, но эти были еще облачены в красивую строгую форменную одежду.
   Иногда я встречал отдельных "солдатиков" на землю или небольшие колонии на деревьях.
   Почему-то я вообще особенно обращал внимание на насекомых. Скорее всего из-за возможности спокойно разглядеть их. Ведь птицы и мелкие звери не подпускают человека близко к себе. А мир насекомых перед тобой как на ладони.
   Помню живость ощущения: пронизанность мира разнообразной жизнью, цельной и упорядоченной. Деловито гудели пчелы, шмели, осы вокруг цветов, иногда как будто огрызаясь на постороннее вмешательство в их дела, и жаля. Гусеницы и тли паслись на листьях и служили лакомством для птиц. Все представлялось чудесным романтическим миром, исполненным гармонии жизни и не пугающей гибели. Я думаю - чудо детского восприятия мира в том, что все воспринимается как дар. Мир вокруг поэтичен, чудесен из-за отсутствия привычки к прагматической оценке всего. Поэтому так полноценна радость от пустячных вещей. Детская душа не мнит все своим и заслуженным, а получает подарок. Не терзается и не засоряет себя внутренней неудовлетворенностью от недостатка полученного. Отчасти из-за этого мир познается поэтически, цельно. С точки зрения так устроенной души весь мир чудесен, благ, красив и совершенен. Я вспоминаю, что обшарпанные стены домов, запутанные системы труб и проводов, разбитые, никогда не мытые окна подъездов, иногда даже груды мусора не нарушали ощущения красоты и гармонии.
   Наверное, это связано с тем, что такое миросозерцание не нарушено аналитическим раздроблением. Поэтому сквозь внешнюю оболочку вещей постигается их сущность, связующий их смысл. Думаю многим известно чувство, когда что-то дорогое и любимое, вдруг (например, из-за чересчур тщательного разглядывания или наоборот привычности), лишается чего-то главного, как бы Духа, превращаясь в нечто обыденное и непривлекательное.
   Хочется попытаться так изобразить среду, наполненную предметами, может быть, несовершенными и даже антиэстетическими, чтобы она радовала глаз и не вызывала чувства дисгармонии.

* * *

  Меня всегда интересовала живопись художников, пытавшихся выразить дорогие мне переживания тишины, свежести, чистоты нашего мира, которые особенно ярки в детстве. Я искал и находил подобные чувства во многих автобиографических книгах, у многих художников, которые какими-то сторонами своей живописи прикасаются к тому же.
   Эти воспоминания как-то особенно согревали душу в минуты уныния, ощущения бессмысленности и бесцельности жизни. Постепенно у меня вызрел, сперва смутный, но все же образ живописи, позволяющей выразить эти исполненные тишины и благости, но в то же время пронзительные образы. В изображаемом мной мире стоит какое-то необычное безмолвие, некоторые звуки могли бы далее усиливать ощущение его.
   Помню родник в горах, глубиной метра полтора, такой же ширины и длиной метра три, в общем незаметный из-за прозрачности.
   Круги от камня брошенного в воду сразу выявляли его немаленький объем. Цвета лежащих на дне камней просто звенели, в сравнении с лежащими на берегу. Безмолвие - как вода в роднике, звуки - как брошенный в нее камень.
   Например, позывные радиостанции "Маяк", с паузой перед началом следующего часа, подчеркивали тишину и даже вневременность этого мгновения. Как будто работают шахматные часы - на одном циферблате время остановилось, а другие продолжают отбивать внутренний ритм. Предыдущий час закончился, новый не наступил, а время течет. Таких воспоминаний не очень много, но они как дырочки в плотной завесе, через которые виден свет иного благодатного и в то же время оставшегося тем же мира.
   Вот некоторые из них:
   Дом с еще несколькими добротными "сталинскими" домами образовывал каре, за которым находился менее исследованный мир.
   Выйдя из дома через арку на улицу и повернув налево, я оказывался у парикмахерской.
   Помещение ее было очень светлым, и я хорошо запомнил, как, ожидая с бабушкой своей очереди, внимательно разглядывал парикмахеров и их инструменты.
   Атмосфера в салоне была очень спокойная и деловитая. Приятно и необычно пахло одеколонами. Огромные зеркала придавали помещению какую-то особую не замкнутость и многомерность в четырех стенах.
   Я уже сижу в кресле и жду, когда меня начнут подстригать. На полочке перед зеркалом стоят разные пузырьки, флакончики, но особо привлекает взгляд целая система, соединенная трубочками: пузырек с распылителем, груша и камера от мяча, по чему-то засунутая в сеточку. В стакане - множество расчесок, бритв и других непонятных приспособлений. Приоткрыт ящик стола, где лежит машинка для стрижки, внушающая непонятные опасения. Парикмахера все еще нет, и я, ожидая его, нахожусь как бы вне времени.
  

* * *

   Я рассматриваю старую поржавевшую и вросшую в землю, но чуть приоткрытую крышку колодца в середине двора. Такое ощущение, что она то же выросла вместе с окружающей ее травой.
   Фантазия рисует образ площади - крышки, посреди леса - травы.
   За приоткрытой крышкой виднеется ход в какой-то неведомый мир.
   Вспоминаю, что бабушка предупреждала, чтобы я не наступал на крышки колодцев, что я могу туда провалиться. Интересно было бы составить карту этого двора. На ней можно отметить крышки колодцев, уводящих в неведомые миры, поселения муравьев, большую лужу, в которой, по рассказам очевидцев, водится рыба; тропинку, ведущую к дереву с "солдатиками". Некое место обитания пожилых мужчин вокруг стола, которые все время занимаются чем-то очень важным - раскладывают, стукая по столу, пластмассовые прямоугольники. С каким интересом и волнением я подолгу смотрел на их сосредоточенные и значительные лица. Каким серьезным казалось мне происходящее здесь.
   В темном летнем вечере зажигались фонари, преображая лица играющих и ограничивая пространство освещенными снизу деревьями.
   Вокруг зажигались окна домов, вырывая из темноты четко очерченные комнаты, кухни, лестничные клетки подъездов. Множество окон - и за каждым своя вселенная. По кухне прошел мужчина в майке, что-то передвинул на столе. Остановился у окна. Закурил.
   В другом окне на подоконнике сидит большой серый кот. Он смотрит на меня и, чувствую, видит меня. Но я для него - житель таинственного мира улицы. Если я позову его, он спокойно рассмотрит меня и, отвернувшись, продолжит свое созерцание.
   Каждое, даже темное или занавешенное окно - знак целого мира. Это - звезды, светящиеся в ночи, на которых, как в "Маленьком принце" Экзюпери, живет или принц со своей розой, или пьяница, или король.
  

* * *

   Попытаюсь на примере нескольких довольно субъективных воспоминаний объяснить, каким образом внешние элементы зданий: лестницы, подъезды, окна, канализационные колодцы, провода и антенны - попадают на моих картинах в интерьеры комнат, детали самолетов и паровозов - на автомобили; почему по паркету проложены рельсы с трамваем на ней. Мои объяснения не касаются конкретно всех перечисленных элементов. Я попытаюсь объяснить, как логически трудно совместимые детали должны образовывать у меня внутренне цельную картину, претендующую на передачу созерцательно-синтетического мироощущения души.
   Вспоминаю тихий, большой, отгороженный забором мир дачи. Огромный дом, наполненный специфическими загородными запахами печного отопления, рубленых стен, старой мебели. Вековые сосны рассеивают свет и отгораживают этот мир сверху. Осенний пустынный, немножечко пасмурный вечер. Пожелтевшая листва на деревьях в отношении к темнеющему серому небу светится оранжево-желто-зеленым огнем. Сквозь поредевшие деревья просматриваются соседние участки. В темном, из-за растущих там нескольких огромных елей, углу участка стоит небольшой рубленый флигель с большой чуть покосившейся с прогнившими ступеньками верандой. Вечерами здесь собирались все живущие на даче. Вдруг обнаруживаю, что во флигеле живет человек, которого некогда раньше не видел. Он что-то варит на плитке, не обращая внимания на меня. На веранде, кроме нас, никого нет.
   Во мне ломаются какие-то привычные представления о живущих на даче и о самом флигеле. Все наполняется неизведанностью и тайной. Я опять вспоминаю комнату в рубленой части флигеля, на которую раньше не обращал внимания. В ней уже зажжен свет, тот же мужчина что-то берет с полок, уставленных горшками, старыми железными банками и прочими таинственными вещами. Вокруг опять никого нет. Желтый свет лампы отделяет комнату с полками на рубленых стенах, а на веранде, где стою я, чуть-чуть более слабое вечернее освещение заливает все прохладными, тихими, какими-то вечными сумерками. Как будто это происходит и происходит, а времени нет и уже, наверное, ничего другого не случится. Это ощущение вызывает в памяти похожий зимний вечер, когда день уходит и наступают сумерки. Отношения тона неба и снега сравниваются уютно поет счетчик. На улице уже темнее, чем в комнате, и как-то колористически дополняют и подчеркивают друг друга серо-синие холодные цвета улицы и теплое освещение комнаты.
   Зажигаются звезды и фонари на улице. Вспоминается сказочный Билибинский всадник, который, бесшумно проскакав на черном коне, меняет день на ночь.
   Образ зажигающихся звездочек - фонарей вызывает в памяти дорогу к даче.
   Мы (даже не могу сказать с кем) идем вдоль утопающих в вечере в большинстве безлюдных дач. Кое-где зажигаются огоньки, обозначая тихие уютные комнаты с трещащими счетчиками, полные теплого зимнего дачного уюта. В памяти воспоминания смешиваются друг с другом, одно плавно переходит в другое, отделенное большим промежутком, но очень близкое по мироощущению. Возникает образ дачных сумерек.
   Какими изобразительными средствами можно создать его в живописи.
   Это осень, и лето, или зима? Я не могу определить наиболее удобную для описания точку зрения. Когда я стоял на веранде флигеля? Когда проходил мимо засыпанных снегом полупустынных зимних дач? Но они очень гармонично дополняют друг друга.
   Если в картине одновременно изображена и осень и зима, если стены комнаты читаются одновременно и как внешние стены дома, если заснеженная тропинка ведет в соседнюю комнату с трещащим счетчиком, в кроны вековых сосен ограничивают пространство комнаты и отгораживают ее от неба вместо крыши.
   Как все это изобразить?
   Думаю, что любимый мной прием смешения интерьера и экстерьера, использование сферической перспективы, подчеркивающее внутреннюю точку зрения наблюдателя, довольно зримо указывает на объединение разновременных впечатлений.
   Описание с субъективных внутренних точек зрения, в которых практически отсутствует пространственно-временная определенность, - задача решаемая чаще в словесном творчестве.
   Внезапная смена точек зрения, или же вообще описываемого места, совершенно естественна в литературном произведении. В живописи же это может запутать и восприниматься как какофония.
   Думаю, написанное сделает более понятным изображаемое. Используемая мной форма - вовсе не оригинальничанье или сюрреалистическое вытягивание из подсознания и создание неких призраков. Дерзну высказать предположение, что искусство Возрождения внесло взамен синтетического созерцательного средневекового мировосприятия - миросозерцание аналитическое, дробящее мир на логические составляющие, заменившее, может, несколько субъективный взгляд участника изображаемого на принципиально отстраненный взгляд "из окна". Средневековое искусство позволяло выразить многоплановость событий, преодолеть протяженность времени, объединить разновременные события, усилить подтекст, передать, почти зримо, внутренние и даже духовные переживания.
  

* * *

 

   Я у бабушки на даче, дело идет к вечеру, рядом стоит большая красная пожарная машина, с которой я только что играл.
   Смотрю вокруг. Мир воспринимается очень тихим и чистым, как после дождя. Ясно и четко воспринимаются мелкие и для привычного взора маловажные детали: муравьи, ползущие по дороге, фактура бревенчатых стен дома и т.д. При этом все исполнено таинственности и значительности. Колористически все как бы горит, цвета яркие, но не кричащие. Это какой-то совсем другой мир, в котором кусты, ветки, насекомые, обычно не замечаемые нами, звучат не менее, а может и более, значимо, изменяя обычные стереотипы.
   Время как бы остановилось и не идет.
   Отголоски таких моментов сохранились во многих воспоминаниях, но той остроты, что была в детстве, уже нет. Отстраняясь от бытовой суеты, чаще это бывает в минуты житейских встрясок, замечаешь, как что-то привычное и в обычности своей почти незаметное, выделяется и становится странным, может быть непривычным, но каким-то омытым как бы благодатным дождем, после которого цвета приобретают утраченную звучность, и острее чувствуется целостность мира. Все видимое начинает представляться частями чего-то необъятного, очень разного и в то же время цельного. Многие, умиляясь детской доверчивости, чистоте, радостности, в сущности, смотрят на них сверху вниз, а между тем, ни о чем не вспоминают с такой радостью и трепетом как об утраченном рае детства, нигде не могут найти той полноты жизни и счастья. Уходит то, чего нечем заменить в нашей удобной и рассудочной жизни, что-то очень важное и насущное.
   Думаю, что эту целостность в полноте восстанавливали в себе святые люди посредством аскетических трудов.
   Современный православный греческий богослов Христос Яннарас пишет: «...аскеза — это опыт отказа от свойственного человеку эгоистического стремления рассматривать все вещи как нейтральные объекты, предназначенные для удовлетворения его потребностей и прихотей. Путем самоограничения и подчинения аскетическим нормам мы преодолеваем эгоцентризм собственной природы и перемещаем ось нашей жизни, нашего «я» в сторону личного взаимоотношения с окружающим миром <...>. И тогда мы начинаем открывать, что мы окружены не просто объектами, безличными орудиями удовлетворения наших утилитарных потребностей, но сущностями, то есть плодами творческой деятельности, свойственной Личности. Мы обнаруживаем личностный характер мирских даров, уникальность логоса каждой вещи и возможность взаимоотношения с ним; в нас открывается возможность единения в любви с Богом. Наши от ношения с миром превращаются в опосредованную связь с Богом-Творцом и Художником мира, а истинная полезность мира для нашей жизни раскрывается тогда перед нами как возможность постоянного приближения к Истине, как все более глубокое познание не доступное никакой «позитивной» науке.
   Между детским опытом восприятия мира и опытом человека, очистившего свою душу от эгоистического отношения к миру, конечно, нельзя поставить знак равенства, но я пишу это потому, что убежден в онтологической близости миросозерцания детства и миросозерцания Благодатной души, «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. У, 8). Меня интересует особая живость познания сложности и таинственности мироздания, приобщение к одушевленной жизни в кажущихся мертвыми предметах.
   Совершенно городской житель я подразумеваю пригород, даже изображая лес или сельский вид. Создавая урбанистическую среду, люди не всегда вкладывают душу в свои детища, но, обживая и заведомо холодный мир, те же люди неизменно вносят в него свою теплоту.
   Природа тоже воздействует на облик города. Из-под асфальта, разрушая его, пробивается трава, на крышах вырастают деревья. Старея, ветшая, потом подновляясь, жилище, окружающее его, включается в то движение жизни, которое Велимир Хлебников еще в 1910 г. обозначил как метабиоз. Из этого складывается очарование старых вещей, хранящих на себе отпечатки не одного поколения.
   Вещи, дома, города становятся со временем полноправными членами сотворенного Богом мира. И какой-нибудь старый дом приобретает очарование таинственного муравейника, обжитых пчелиных сот, бобровой плотины или гнезда иволги.
   Своей работой я, конечно, только стремлюсь приобщиться к этому.
   Мои работы — попытка создать живописную реальность картины, основанную на чувстве присутствия тайны в сущности мира, на воспоминаниях о детской остроте восприятия мироздания. Это попытка создать образ мира, не являющегося всего лишь средством удовлетворения наших прагматических потребностей и прихотей.
   Некоторые приемы техники живописи, помогающие мне выражению замысленного:
— фактурная зримо-плотная материальная живопись подчеркивает живую образность, а не призрачность изображаемого мира, мира, в котором время как бы остановилось;
— большое количество мелких деталей, которые можно рассмотреть за этот долго длящийся момент;
— сдержанно звучная палитра, направленная навыявление образа предметов;
— в пределах единства замысла детализацией фрагментов, создавая в каждом из них некий микрокосм.
  

 

* * *

  Вот несколько сюжетов моих картин и мои соображения к ним: Автомобили. С детства я относился к автомобилям с особенным интересом. Часто они казались мне живыми существами, иногда добрыми или равнодушными, иногда злыми. Проходя мимо стоящего близко от дома автомобиля, я впечатлялся огромностью колес, обилием всяческих трубочек, рычажков и краников, особенно хорошо видных при невысокой точке зрения (с более высокой это обычно не бросается в глаза). Чувствовалось, что все находится на месте, все упорядоченно, продумано и подчинено одной общей цели. Это похоже на впечатление продуманности парусного вооружения и слаженности работы моряков со снастями корабля, где каждая веревочка и узелок настолько продуманы и завершены, что, думаю, несут в себе любой творческой деятельности своим пределом имеют совершенство созданий Творца (конечно, никогда не достигая его). В какой-то момент я заметил, что автомобили стали терять для меня романтический ореол, что отстал вытесняться вожделением удобства, мощности, простоты использования. Автомобиль уподобился удобному самодвижущемуся дивану. В противовес такому восприятию родилась идея автомобиля, не менее романтического, чем старинные парусники и замки и не менее таинственного, чем старый паровоз или самолет времени Нестерова.
   Кухня. Вспоминаю жизнь в квартире, которая воспринималась целым необъятным миром. В его топографию были включены запасы солений, варений, картошки, косички лука, старые чемоданы, коробки, мебель, множество дверей, непонятно куда ведущих. Это - целая вселенная не очень большая, но богатая и самодостаточная.
   Здесь была своя флора: проросшая картошка, растения в горшках; и фауна: тараканы, пауки иногда залетали бабочки или пчелы. Кухонный буфет - это почти город-государство, на верхних полках которого совершенно не исследованный мир, а за вентиляционной решеткой - материал для работы экспедиций и отважных путешественников.
   Наверное, возвращаясь туда, где прошло детство, многие чувствовали, какими неправдоподобно простыми, маленькими, лишенными полноты, тайны стали родные места.
   Моя кухня - попытка восстановить этот потерянный дух, нежелание смириться с тем, что все вокруг становится привычным, пресным, лишенным чистой радости бытия. Частью этой вселенной была и жилая комната.
   Шкаф с трамваем. Это просто эпизод игры. В фантазии комната превратилась в улицу. По паркету проложены рельсы, обложенные брусчаткой.
   Трамвай отражается в зеркале шкафа.
   Если взглянуть на эту картину более серьезно, то - развитие темы интерьера-экстерьера восходит к иконописному приему, когда то же здание, которое в центре иконы представлено в интерьерном разрезе, по ее краям дается в экстерьере и, таким образом, мы можем одновременно видеть внутренние стены комнаты и крышу того здания, которому принадлежит эта комната, или же все здание со стороны. Рамки помещения оказываются условностью и эпизод превращается в образ.
   Пейзаж с розовым домом и кошками.
   Это попытка передать все те же чувства, используя формально только живописные приемы, фактуру, сферическую наклонную перспективу.
   Это - использование приема остранения, при котором что-то привычное и из-за этого малозаметное выделяется и становится, может быть, странным, но выражающем ностальгически щемящие чувства утраченной гармонии и чистоты.
   Это город, умытый благодатным дождем, очистившим цвета и установившим тишину.
   Это как бы пифагорейское (без иронических наслоений) звучание музыки сфер.
   Город с набережной; город с коровой.
   Мне трудно четко отделить друг от друга образы, воплощаемые в картинах, но думаю, что в этих работах особенно проявилась моя ностальгия по времени проведенном в альпинистских лагерях.
   Когда мне пришлось оставить поездки в горы, я особенно часто ловил себя на ассоциациях, которые вызывают стены городских домов, особенно в утреннем освещении. Вдруг кажется, что стена дома - это гора, живо представляешь себя спускающимся по ней. Подует свежий ветерок - и с печалью подумаешь: "Ну, совсем как в горах", - и даже начинаешь прикидывать, сколько метров до крыши-вершины высотного дома.
   Альпинист уже глядя снизу, представляет, например, что его ожидает на хорошо видимой площадке, насколько сложно будет пройти по едва заметному ледничку.
   Гора начинает выглядеть не неведомым великолепным призраком, а родным домом, в котором все о чем-то тебе говорит. Например, так: вот это окно "тетикатиной" кухни, это - дверь черного хода, а это - его окна, за тем окном - очень уютная комната дяди Гриши, по этой пожарной лестнице можно забраться на чердак, а потом через люк попасть в подъезд.
   Пытаясь представить город таким, каким он виден с очень низкой детской точки зрения, когда дома кажутся огромными великанами, посматривающими на тебя своими окнами, и начав рисовать вы тянутые стены домов с длиннющими пожарными лестницами, я понял, что детские и альпинистские впечатления у меня перемешались и получился город - ущелье. В одном из вариантов, используя сферическую перспективу и совмещение разных точек зрения, я добавил реку, текущую в этом ущелье и видимую как бы с противоположной "стены". Ведь какое же ущелье без "ручья с холодною водой"?
  

* * *

   В детстве летом я подолгу жил у бабушки около большой сортировочной железнодорожной станции. Сильное впечатление производил на меня огромный синий тепловоз - высотой с хороший двухэтажный дом, с маленькими наклоненными вперед стеклами кабины, со сдержанно вибрирующими и таящими за собой нечеловеческую мощь боками-радиаторами, с лесенкой уводящей вверх на технические площадки. Он с неторопливой уверенностью причаливал к низкой платформе, перекрывая дорожку проложенную через пути, подавляя все вокруг, перегораживая своей пышащей жаром массой путь из прохладного привокзального домика к высокой платформе для пригородных поездов. Откуда-то сверху, из вагонов, прицепленных к тепловозу, спускались несколько человек, за это время я успевал прочитать на вагоне название какого-нибудь города в Сибири или Средней Азии.
   К бабушке из Москвы я ехал на поезде почти сутки, поэтому мне легко было представить несущийся день за днем по степям и прохладным перелескам, со свистом пролетающий умытые дождем тихие полустанки поезд. Товарные составы с бесконечными вагонами, снабженными лесенками наверх, площадками, бытовками, смонтированными на них бередили фантазию. Рождался образ романтического путешествия со свистящим в ушах ветром, с прогулками с площадки на площадку, с уютным сидением в непогоду в теплой рубке тепловоза.
   Похожее ощущение уюта, связанного с техникой, возникает при воспоминании поездки на рыбалку с отцом и его приятелями. Заднее сидение было оставлено дома, и мы с сыном папиного друга из вещей, сложенных сзади, оборудовали настоящее логово. За окном лил осенний дождь, а мы, сидя в тепле, созерцали проносившиеся мимо городки и деревни. Иногда отец вылезал спросить о дороге, и с холодом и сыростью улицы в душу закрадывался страх, что мы скоро приедем и закончится это блаженное состояние покоя, уравновешенности и какой-то сладостной лени. Хотелось ехать и ехать, бесконечно смотреть из тепла на тысячи маленьких микрокосмов.
   Вот из дома вышла девочка в резиновых сапогах с бидоном, повешенным на руль велосипеда. Куда-то она собирается ехать. На другом конце деревни женщина загоняет во двор корову. На железнодорожном перезде мы стоим минут пятнадцать в ожидании поезда. И вот огромная махина со свистом проносится мимо нас, увлекая за собой вагоны с такими же, как мы, смотрящими на мир из уютных купе людьми.