Сделал эскиз (в натуральную величину — 130х150 см) картины «Мотоциклетчик-осоавиахимовец и пролетающий дирижабль» — где, остановившийся у заводской кирпичной стены мотоциклист в сапогах-крагах и свитере, сложив руку козырьком — рассматривает, пролетающий над ним, огромный, в треть картины, дирижабль с открытой гондолой и человечками в ней.
В школьные годы мне несколько раз снились похожие друг на друга жуткие сны, что начинается война с Америкой и в небе появляются огромные военные летающие объекты. Один пролетает над спальным московским микрорайоном, зависая надо мной. От его огромности и враждебной мощи исходит ужас, он подавляюще апокалиптически непоколебим. Воплощение технологического совершенства и смертельной опасности.
Мой дирижабль наоборот — «ламповый», его технологическое совершенство осталось в 20-х, 30-х годах прошлого века. Страшные технологичные средневековые латы, внушавшие когда-то ужас, сегодня воспринимаются совершенными и прекрасными арт-объектами. В них практически не осталось прошлой злобной непощадимости и непобедимости.
Меня очень увлекает эпоха между первой и второй мировой войной. Это невероятно эклектичная эпоха детства моих бабушек и дедушек. Она далеко — но я слышал рассказы о ней, я жил с людьми выросшими тогда и я этих людей очень люблю. В те годы ещё было живо и дореволюционное христианское благочестие и боровшийся с пережитками «царизма» дикий прогрессизм. Многих увлекло авангардное искусство модернизма и оно уже многим успело набить огромную оскомину. Возвращался интерес к традиционной художественной красоте — это и арт-нуво и неоклассицизм. Было столько всего невосполнимо уничтожено и одновременно создано нового. Невероятный технологический прогресс и извозчики, гужевые повозки, неграмотные мужики — в среде конструктивистской архитектуры и праздников, украшенных супрематистами, нахватавшаяся марксистских идей молодёжь, автобусы, грузовики — среди ещё не разрушенных московских церквей и монастырей с сохранившимся укладом жизни. Папанинцы, беспосадочные перелеты между континентами и классовый террор. Всё это навсегда ушедшая натура, невероятно разнообразная, противоречивая и искренняя, от которой сейчас следы остались только в музеях и, зажатых современной застройкой, исторических уцелевших зданиях.
Эпоха была жуткой — но она прошла и остался только удивительный и неповторимый её вкус. Так возможно будет и с нашей эпохой — жутковатая неизвестность будущего — станет для потомков исторически понятным прошлым, историей и даже местами «ламповой».