Мне интересно сконструировать субъективно увиденный мир, когда окружающее вдруг становится новым, оставаясь при этом прежним. Так бывает после долгого отсутствия в родном месте — всё привычно, всё тысячу раз видено — но оно смотрит на тебя как на незнакомца, у него неуловимо другие запахи. Я думаю — что похоже видит мир, ещё не обременённый разросшимся эго, ребёнок.
Мир — непривычности привычного — очень тихий, чистый, яркий как после дождя. Общий контур всего прежний, но детально считываются мелкие и для привычного взора маловажные детали — фактуры предметов, стен, травинки, жучки.
Проросшая сквозь асфальт трава, запах ветра, бензина или разогретого железа, выпрыгнувший из под ног кузнечик — вызывают ностальгическую память тех визуальных образов, запахов, вкусов. Обшарпанные стены домов, хаотичные переплетения труб и проводов, разбитые, плохо вымытые окна подъездов, иногда груды мусора и даже помойки — не несут ничего негативного. Думаю, что я мог бы написать красками оду великолепной помойке )).
В этом измерении звуки не разрушают безмолвие, некоторые даже усиливают ощущение его. Помню позывные радиостанции «Маяк», с паузой между мелодией и началом следующего часа. Как будто работают шахматные часы — на одном циферблате время остановилось, а другие часы продолжают отбивать ритм. Предыдущий час закончился, новый не наступил, время стоит, но жизнь течёт.
Эти воспоминания согревали меня в нескладные времена и давали силы верить в жизнь. И ведь тот мир можно попробовать сконструировать, создать на холсте ароматы другого измерения — где нет обыденного, меркантильного. Изобразить моменты — где ты гость и наблюдатель, удивительного непрекращающегося проишествия.
Я бросил Институт геодезии и картографии и оказался на Художественно-графическом факультете. Вот, что я смог записать словами, выудив сохранившиеся осколки рая из памяти:
Несколько добротных сталинок конца 50-х образовывали двор-каре, за которым находился недоисследованный мир. Выйдя из дома через тёмную арку на улицу и повернув налево, мы оказывались у парикмахерской. Помещение было светлым с высоченными окнами, большими зеркалами, пахнущее совершенно неземными одеколонами. Летнее прохладное утро перед жарким днём. Я уже в кресле у огромного зеркала, жду когда меня начнут подстригать и наблюдаю за отражением происходящего за спиной. На полочке перед зеркалом сюрреалистический натюрморт — пузырьки, флакончики, какие-то механизмы, но особенно увлекает взгляд — целая система, соединенная черными трубочками: банка, распылитель, резиновая груша, камера от мяча в сетке. В стакане — множество расчесок, бритв и других непонятных приспособлений. Ящик стола, с машинкой для стрижки, вызывающей тревогу, приоткрыт. Парикмахера еще нет, и я, созерцая, нахожусь вне рамок времени.
Снова выходим из нашего подъезда, и кто-то из близких вводит меня в неприметную дверь за подъездом. Невероятно, но за ней — наполненный пряными запахами прохладный темно-синий коридор с дверьми, уходящий вглубь дома, в отличии от подъезда, начинающегося лестницей вверх. Некоторые двери открыты. За одной — огромный человек с топором, в окровавленном белом халате, на высоченном железном столе что-то делает с окровавленной тушей.
Коридор заканчивается… и вдруг мы в зале гардероба, из которого дверь направо ведет в столовую, а налево — в «Кулинарию».
Это чудо, телепортация. Мы не шли через арку, не обходили дом по шумному бульвару с перекрёстком, трамваями и машинами. Оказывается, что через таинственный вход за дверью подъезда, можно из тишины двора попасть в шумный и душный мир столовой, бульвара.
Я — в дальнем, плохо мне знакомом, сыром северном углу двора. Тут очень похожий на наш, но совершенно чужой, подъезд, еще одна арка на бульвар. Дом тот же, но скамейка у подъезда, неуловимо другая. Окна первых этажей похожи, но за ними чужие люди, чужая мебель — пожарная лестница, начинающаяся на уровне второго этажа, — уводит взгляд на крышу, по которой кто-то ходит. На всё это спокойно смотрит кот в окне, смотрит и на меня, и чувствую — видит, но я для него лишь объект наблюдения.
Ржавая крышка колодца, вросшая в землю, окружённая лесом травы, с муравьиными тропинками, полянами. Фантазия рисует образ площади — посреди травяной вселенной. За приоткрытой крышкой пустота — очередная вселенная. У дерева, обросший корой полутораметровый портал, большое дупло. Вокруг него живёт колония клопов-солдатиков (Pyrrhocoris apterus). Вечером, возвращаясь откуда-то я останавливался и разглядывал их. Это было замечательно: на чёрно-зеленом дереве, в обрамлении крон соседних деревьев — ярко-красные жучки с таинственным четким узором. Узором, напоминавшим мистические лики африканских масок, графически симметричную военную форму с погонами и звёздами, устрашающие щиты древних воинов. Организованное клопиное воинство — с генералами, лейтенантами, рядовыми. Всё пронизано жизнью, цельной и подчинённой единому дирижёру.
Рядом место обитания пожилых мужчин, которые все время стучат по столу пластмассовыми прямоугольниками. В темном летнем вечере зажигаются фонари, преображая лица играющих и ограничивая пространство, как крышей, освещенными снизу деревьями. Вокруг зажигаются окна дома, рисуя объёмы комнат, кухонь, лестничных клеток подъездов. Загорелся свет на кухне, вошёл мужчина в майке, прошёлся, поставил чайник, закурил, глядя в окно. Каждое, даже темное или занавешенное окно — знак. Это — планеты, как в «Маленьком принце» Экзюпери — где-то живет принц со своей розой, где-то пьяница, где-то король.
Выход из подъезда перегородил грузовик, приехавший к черному ходу столовой. Огромные колеса, снизу — обилие всяческих трубочек, рычагов, механизмов, хорошо видных при невысокой точке зрения. Все находится на месте, все подчинено неведомой цели. Открываются двери вверху, что-то выносят, открывают-закрывают какие-то шлюзы, лючки, поднимаются по ступенькам в кабину, наполненную рычагами, лампочками и циферблатами.
Мы идём на сортировочную станцию, откуда ходят электрички на дачу. Огромный синий тепловоз, высотой с двухэтажный дом, с маленькими наклоненными вперед стеклами кабины, со сдержанно вибрирующими и таящими за собой нечеловеческую мощь боками-радиаторами, неторопливо причаливает к низкой платформе, перекрывая дорожку, проложенную через пути, подавляя все вокруг, перегораживая своей пышащей жаром массой путь от привокзального домика к высокой платформе для пригородных поездов. Откуда-то сверху, из вагонов, прицепленных к тепловозу, спускается несколько человек, за это время я с трудом прочитываю название города в Сибири или Средней Азии.
К бабушке из Москвы я ехал на поезде почти сутки, поэтому мне легко было представить, несущийся день за днем вдоль полей и лесов, со свистом пролетающий тихие полустанки, поезд. Товарные составы с бесконечными вагонами, с системой лестниц, площадок, бытовых блоков — бередили фантазию. Я уже там — перехожу с площадки на площадку, миную цистерну с мазутом, уютно сижу в непогоду в теплой рубке тепловоза или занят чем-то в обитаемой части вагона.
Похожее ощущение техноуюта всплывает при воспоминании поездки на рыбалку с отцом и его приятелями. Заднее сидение-диван было оставлено дома, и мы, с сыном папиного друга, из вещей, сложенных на полу второго ряда, оборудовали настоящее логово. За окном лил осенний дождь, а мы, сидя в тепле, созерцали проносившиеся мимо городки и деревни.
Иногда отец вылезал спросить о дороге, и с холодом и сыростью улицы в душу закрадывался страх, что мы скоро приедем и закончится это блаженное состояние покоя, уравновешенности и какой-то сладостной лени. Хотелось ехать и ехать, бесконечно смотреть из тепла на тысячи маленьких микрокосмов.
Вот из дома вышла девочка в резиновых сапогах с бидоном, повешенным на руль велосипеда. Куда-то она собирается ехать. На другом конце деревни женщина загоняет во двор корову.
На железнодорожном переезде мы стоим минут пятнадцать в ожидании поезда. И вот огромная махина со свистом проносится мимо нас, увлекая за собой вагоны с такими же как мы, смотрящими на мир из уютных купе людьми.